Сайт © Геннадия Мирошниченко

genmir2@yandex.ru или poetbrat@yandex.ru

Навигация в наших сайтах осуществляется через тематическое меню:

Общее содержание ресурсов Геннадия Мира

* Содержание Портала genmir.ru * Текущие новости

КАТАЛОГ КНИГ Геннадия Мира

Если автор не указан, то автором является Г. Мирошниченко (Г. Мир)

  Конференция "Человек Будущего. Выход из глобального кризиса". Том 4

Поиск


В Google

В genmir.ru

Содержание некоторых тематических блоков:

* Доска Объявлений

* Текущие новости

* Критериальное

* Содержание литературных страниц ресурсов Геннадия Мира

* Наша музыка

* Наши Конкурсы, Проекты, журналы и альманахи

* Победители наших Конкурсов

* Правила

* Мы готовы создать Вам сайт в составе нашего ресурса

Служебные страницы:

* Рассылки новостей ресурсов Геннадия Мира

* Погода и курс валют

* Пожертвования

* Ссылки

* Наши кнопки

* RSS - новости

* "Критериальность" в портале ВОЗ,

* RSS Портала ВОЗ

* Статьи Г. Мира во Всероссийский Гражданский Конгресс и Civitas

О Конференции  О Человеке  *  Первая программа 2004 года  *  Кодекс Жизни 

Материалы Конференции: ТОМ 1   ТОМ 2  ТОМ 3  ТОМ 4

 

ТЕНЬ ЧИЧИКОВА НАД УОЛЛ-СТРИТ 

Николай ПЕРЕЯСЛОВ

 Финансовый кризис как отражение текущего

литературного процесса

 1.

Те, кто знакомы с творчеством Николая Васильевича Гоголя, не могут не смотреть на происходящие вокруг них события сквозь призму созданных им художественных образов. Вот и при мысли об истоках разгуливающего ныне по планете финансового кризиса почему-то первым делом вспоминается любезнейший Павел Иванович Чичиков с его виртуозной афёрой по скупке и использованию в качестве банковского залога давно уже умерших крепостных крестьян.

Представим себе на минуту, что затеянная им хитроумная операция благополучно удалась: «мёртвые души», обозначенные в совершённых им купчих крепостях как живые, в достаточном количестве накуплены и заложены в банк, деньги под их залог получены и израсходованы на «жизнь во всех довольствиях, со всякими достатками», которую составляют «экипажи, дом, отлично устроенный, вкусные обеды», а также на реализацию планов по продолжению рода, в которых значились «резвунчик-мальчишка и красавица дочка, даже два мальчугана, даже две-три девочки», — и тут вдруг банк требует погашения кредита, грозя нашему герою конфискацией внесённых в качестве залога крестьян. Но мы-то ведь помним, что это были за крестьяне, все эти Степан Пробка, Пётр Неуважай-Корыто, Григорий Доезжай-не-доедешь, Антон Волокита и даже хитро вписанная Собакевичем под видом мужика Елизавета Воробей — это ведь «просто прах», как говорит о них во время торга с помещицей Коробочкой сам Чичиков!

Поэтому уместен вопрос: что же смогут получить за реализацию этого «товара» доверчиво кредитовавшие Павла Ивановича банкиры?.. Да ничего! Дырку от бублика и от дохлого осла уши, как говорил, рыская по стране в погоне за таящими в себе бриллианты стульями, близкий Чичикову по духу персонаж другого произведения. Ничего они не получат, потому что обозначенных в купчих крепостях крестьян уже давно не существует на свете. Если… если только, добавим мы, они не перезаложат чичиковские бумаги в каком-нибудь другом банке или не передадут их в качестве расчёта по долгам какой-нибудь финансовой компании.

Таким образом, уже изначально не имеющие никакой реальной ценности документы, будучи подкреплены авторитетом обладающего ими банка, перекочёвывают в бронированные сейфы другого финансового учреждения, уже самим фактом использования себя в качестве своеобразной межбанковской валюты накручивая на свою виртуальную стоимостную основу дополнительные проценты и переходя вследствие этой операции в категорию так называемых деривативов — т.е. получившей необычайно широкое распространение в последних годах XX века разновидности финансовых документов, залоговая цена которых значительно превосходит их собственную стоимость.

Вот какие стороны современной ему экономической жизни (помимо тех идейных и художественно-эстетических вопросов, которые широко рассмотрены многочисленными литературоведами и исследователями гоголевского творчества) поднимал своей комедией автор «Мёртвых душ», скорее всего, даже и не подозревая, что он говорит об одной из самых актуальных проблем не столько своего, сколько — нашего времени.

Могла ли ощутить себя в состоянии кризиса литература, которая ставила настолько актуальные для жизни общества вопросы, что они иной раз опережали его политическое и экономическое развитие сразу на несколько лет, а то и целых десятилетий вперёд? А именно так ведь произошло с романом Ф.М. Достоевского «Бесы», который не просто предупреждал о губительности социалистической революции, но предсказал даже точное количество жертв грядущего переворота, или пьесой А.П. Чехова «Вишневый сад», символика которой показывала, что капитализму чужда сентиментальность и, если он придёт в Россию, то от цветущих вишен в ней не останется и следа, а на месте вчерашних садов будут выстроены (ну только что не красно-кирпичные!) дачи. Даже не умея иной раз отыскать единственно верных ответов на подбрасываемые эпохой проблемы, эти книги уже самим только фактом постановки острейших нравственных вопросов будили общественное сознание, обеспечивая себе тем самым постоянно растущий читательский интерес («проценты по вкладам») и многократно увеличивая реальную ценность общелитературного капитала.

Если мы внимательно (и, главное — непредвзято) посмотрим на историю отечественной литературы XX века, то мы не сможем не увидеть того, что в течение очень долгого времени она была одним из самых востребованных «товаров» в России (вспомним-ка переполненные залы Политехнического музея и Лужников во время знаменитых вечеров поэзии конца 1960 — начала 1970-х годов или же буквально захлестнувший страну книжный «бум» 1980-х!), — по крайней мере, так было до той самой поры, пока нашу литературу не начали безмерно наводнять и разжижать собой произведения писателей западной ориентации, а также всевозможных доморощенных авангардистов, концептуалистов, метаметафористов и, особенно, постмодернистов. Беспощадно расправившись с ненавистным им методом социалистического реализма и объявив поминки по исповедовавшей его советской литературе, многие из писателей перестроечной и наступившей вслед за нею поры принялись изо всех сил дискредитировать и осмеивать литературное наследие советской эпохи и классиков предшествующих веков, обесценивая с помощью тотальной иронии и развенчания высоких идеалов тот духовно-нравственный капитал, который был наработан великой русской литературой за предыдущие столетия.

При всех психологических и художественно-эстетических недостатках, при всех перегибах идеологического, социального, философского и классового характера, а также других возможных изъянах великой русской литературы, её главной ценностью с самой начальной поры и вплоть до конца 80-х годов XX века было то, что она не просто повествовала о реальных или вымышленных писателями событиях, но всегда давала проекцию этих событий на некую высочайшую нравственную матрицу в виде оставленных для нас в Евангелии Божиих заповедей, монолога Павки Корчагина («Жизнь нужно прожить так, чтоб не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы…») или морального кодекса строителя коммунизма. Проходя вместе с автором и его героями через череду описываемых в сюжете событий, читатель русских книг выходил из них хотя бы на одну нравственную ступеньку выше по сравнению с тем, каким он входил в мир этих произведений на их первой странице. Не сбрасывая со счетов задачу увлечь читателя и доставить ему чисто эстетическое удовольствие, книги русских писателей предшествующих эпох, независимо от того, были они написаны в жанре реализма, романтизма или даже чистой фантастики, несли в себе такую художественную правду, которая не только не противоречила эволюционному, историческому, национальному и личному опыту, но была убедительно подкреплена ещё и непосредственно самой правдой жизни, что многократно увеличивало ценность помещённого в ней текста, делая его жизненно необходимым для читателя.

Во второй половине XX века ситуация начала кардинально меняться. В результате ослабления идеологического поля в литературу начали проникать пустые, ни социально, ни духовно не заряженные и вследствие этого почти не обладающие реальной жизненной ценностью произведения — сначала в жанре юмора и фантастики, а потом и под видом реализма. Одновременно с этим стала всё громче заявлять о себе литература антисоветского характера, типа нашумевшего в своё время исследования Александра Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ», которая, подобно кроту и шашелю, начала активно подрывать и подтачивать идеологическую крепь литературы соцреализма и самой социалистической системы.

В 1980-е годы свои усилия к расшатыванию всё ещё сохраняющей авторитет и стабильность идейно-культурной системы СССР добавили представители модернистских течений, вбросившие в литературу, точно массу фальшивых банкнот, кучу литературных пустышек, вроде стихотворений метаметафористов, концептуалистов и других бунтарей против устоявшихся литературных форм и традиций.

Вот только какую реальную эстетическую или философскую ценность могли представлять собой формотворческие опыты наподобие стихотворения Владимира Друка «Автобурет», опубликованного весной 1987 года в тогдашнем флагмане молодой литературы СССР — журнале «Юность»? Словно и не подозревая о том, что до него в русской литературе были Пушкин, Лермонтов, Блок, Есенин, Мандельштам, Твардовский, Рубцов, Соколов и сотни других поэтов, рвавших себе душу поисками не только максимальной художественной выразительности и запоминающейся образности, но ещё и высшей поэтической и человеческой правды, представитель заявляющей о себе новой поэтической формации писал в своём стихотворении: «Я подвинул табурет. / Передвинул табурет. / Пододвинул табурет. / И задвинул табурет. // Табурет мой, табурет, / табуретный табурет! // Справа-слева табурет. / Сверху-снизу табурет. / Позади нас — табурет. / Впереди нас — табурет. // Табурет мой, табурет, / табуретный табурет! // <…> // Здравствуй, мама, в этой жизни / я устроен хорошо. / У меня четыре ножки / и большая голова».

Именно такие, с позволения сказать, «стихи» начали с этого времени активно возноситься на щит и вытеснять собой с журнальных страниц нашу традиционную — актуальную, содержательную и ничуть, кстати, не чуравшуюся эстетических поисков — поэзию. В довольно короткие сроки великая ещё вчера и обладающая высочайшей художественной и нравственной ценностью русская литература оказалась сплошь наводнена постмодернистскими «пустышками», «куклами» и «мыльными пузырями», не содержащими в себе ничего, кроме необоснованной иронии в адрес того, что составляло идейно-нравственную, философскую, социальную и психологическую основу отечественной классики и произведений советских авторов. Писатели практически перестали говорить об актуальных проблемах и поднимать темы, имеющие реальную ценность для читателя. Как бы бесконечно занимая и перезанимая у своих предшественников, они транжирили золотой запас русской литературы, обхихикивая и оплёвывая его нравственные заветы и бесконечно понижая тем самым его истинную стоимость. Стремясь к максимально быстрому получению славы, премий и гонораров, представители постперестроечной литературы начали чуть ли не наперегонки печатать сочинения, единственной ценностью которых было демонстративное развенчание принципов соцреализма и «сбрасывание с парохода современности» произведений, написанных с использованием этого творческого метода. При этом никаких других реальных ценностей на место свергаемого соцреализма так никем за все эти годы предложено и не было, из-за чего российская литература последнего двадцатилетия оказалась похожей на огромный красивый фантик, свёрнутый в форме заманчивой конфеты, внутри которого не содержалось ничего, кроме пустоты.

Одной из главных причин этой метаморфозы стало стремление пришедших в литературу авторов как можно быстрее достичь известности и высоких гонораров, а также их ориентация на западные образцы творчества, как раз и обеспечивающая эти цели. Чтобы понять, какие недостатки таит в себе ориентация на западную масскультуру, достаточно заглянуть в книгу Джеймса Н. Фрэя «Как написать гениальный роман — 2», являющуюся инструкцией по достижению литературного успеха для американских романистов. «Внимательно изучайте авторов, обладающих яркой, неповторимой манерой письма, и старайтесь понять, какими средствами они пользовались. Если вы будете заниматься этим изо дня в день, скоро вы освоите полдесятка разных манер письма», — ничтоже сумняшеся, внушает он участникам своего виртуального творческого семинара, забыв о том, что главное в литературе — это вовсе не освоить полдесятка чужих манер и клепать потом по их образцу серийные романы-двойники, а найти всего одну-единственную, но зато свою манеру, выработать ни на кого не похожий собственный голос. Иначе это не литература, а её имитация. А массовый вброс на культурный рынок страны имитаций и подделок как раз и привёл к обесцениванию писательского слова, сделав неизбежной наступившую ныне девальвацию литературного творчества.

Такая ситуация, к сожалению, продолжает сохраняться в России вплоть до сегодняшней поры, о чём с горечью отмечал в беседе с критиком Русланой Ляшевой писатель Юрий Аракчеев. «В литературе сейчас сплошная ложь… Пишут все, кому не лень, но мало тех, кто способен сказать что-то новое и своё. А, главное, у них нет искренности; они даже не пытаются разобраться в жизненных хитросплетениях», — сказал он в беседе, получившей красноречивое заглавие «Фикшн или фикция?» («Литературная Россия», № 25/2407 за 26.06.2009 г.) И далее, говоря о феномене Дарьи Донцовой, выпустившей недавно свой очередной — уже сотый! — детективный роман, он замечает: «Такой шедевр — не винегрет даже, но гораздо хуже — читательский наркотик… Литературный наркотик опаснее химического, потому что отучает людей мыслить. Вред от него двойной: пудрит мозги людям и не даёт хода нормальной литературе. Попса всё заполонила на книжном рынке, она крадёт у людей время и саму жизнь, заполняя её нелепицами…»

«Нелепица» — происходит от слова «нелепый», трактуемого словарями как «бессмысленный», «лишённый здравого смысла», то есть — не обладающий никаким реальным наполнением и, стало быть, пустой и ненужный, совершенно бесполезный предмет, имеющий одно только внешнее, чисто назывное значение. Иными словами — мы опять приходим к выявлению всё тех же литературных деривативов, о которых уже говорилось выше. Которые, как отмечает Юрий Аракчеев, заполонили собой весь книжный рынок, вытеснив с него нормальные — то есть имеющие настоящую ценность — произведения…

 

2.

Возможно, всё это так и осталось бы сугубо внутренним делом самой литературы, если бы она не играла в России той основополагающей роли, суть которой раскрывается в первых строках Евангелия от Иоанна, говорящих нам, что в начале всего находится Слово. Не только ортодоксальный христианин, но и самый закоренелый атеист может оглянуться на два последних десятилетия и сопоставить развитие литературного процесса с тем, что происходило в эти самые годы в российской финансово-экономической системе. А там — не происходило почти ничего, кроме спекуляций банковскими бумагами, бесконечной перепродажи многократно заложенных векселей и долговых обязательств, операций всё с теми же деривативами, представляющими собой, по сути, закладные бумаги на взятые под невыполнимые обязательства кредиты. По оценкам международных финансовых экспертов, объёмы денег, которые вращаются сегодня во всём мире в сделках с деривативами вокруг земных товаров, в десятки раз превышают стоимость всех тех товаров, которые в принципе могут быть произведены всей Земной экономикой.

Проще говоря, когда предмета на самом деле нет, а сделка вокруг этого не существующего в природе предмета осуществляется — это и есть дериватив, а попросту говоря — фикция!

О том же говорит и известный российский олигарх Михаил Прохоров, считающий, что «виртуальный мир деривативов, который исчисляется несколькими сотнями триллионов долларов и в разы превышает реальный денежный рынок, фактически представляет из себя гигантский объём квази-денег, которые долгое время не влияли на ситуацию в мировой экономике. Когда же начались проблемы с ликвидностью, то этот виртуальный мир вдруг стал реальным. Финансовая система, привыкшая к большому объёму квази-денег, начала востребовать их в реальности…»  

То есть — все бесконечно брали друг у друга в долг несуществующие суммы, указывали их в своих банковских счетах, подкрепляли с их помощью сделки, а когда вдруг наступило время рассчитываться, оказалось, что ничего-то за душой и многих вчерашних финансовых воротил и не имеется. И что вообще, очень многое в мировой финансовой системе представляет собой всё ту же — будто перекочевавшую в наш мир со страниц постмодернистских книжек — сугубо виртуальную реальность.

Как отмечает в статье «Кризис — это хорошо» П.В. Меньшиков (Библиотека Учебного центра «Прагматик»), «сегодняшняя ситуация показала, что у нас в стране нет банковской системы. Около 1000 банков есть, а банковской системы нет! Увлёкшись суперприбыльной перепродажей друг другу денег, спекулятивными сделками с акциями, а также рискованными играми с населением по «халявным» кредитам, банки напрочь забыли про своё главное назначение обеспечивать денежной «кровью» реальный сектор экономики.

В результате многие «перезаняли, чтобы переотдать», а когда с Запада подул лёгкий, но недвусмысленный сквознячок рецессии, моментально между банками возник кризис доверия и коллапс системы».

Как видим, в банковской системе произошло то же самое, что и в литературе, которая двадцать лет выпускала фактически одни лишь красивые обложки, а когда ей сказали: «А ну-ка, перескажи идею хотя бы одного романа, написанного в послеперестроечные годы», — она и онемела. Потому что деидеологизированная, асоциальная и аполитичная литература не принесла читателю за эти годы ничего, кроме филологических игр и свободных от жизненной правды развлекательных сюжетов, которые при малейшем прикосновении к ним скальпеля серьёзной мысли тут же рассыпаются на пустые и ничего не значащие слова. Так же, как не подкреплённые реальным капиталом деривативы рассыпаются на дробно звенящие и раскатывающиеся по полу ничего не значащие копеечки.

Всё это — не просто образное сходство ситуации в литературе с картиной развития нашей финансовой системы, но гораздо более глубокая перекличка между этими ситуациями. Внимательное сопоставление ряда отдалённых, на первый взгляд, друг от друга факторов показывает, что течение процессов в материальном мире очень сильно (буквально метафизически!) зависит от того, что происходило несколько ранее за писательскими столами, и, что финансово-экономический кризис — это лишь вершина того айсберга, подводную часть которого составляет кризис искусства, являющийся выражением духовного и идейного банкротства общества, и особенно важную роль в этом процессе играет кризис литературы.

Если мы посмотрим на то, что происходит сегодня с банками и биржами, то увидим, что кризис — это вовсе не исчезновение денег или каких-то других материальных ценностей. Это также и не исчезновение рабочей силы или спроса на необходимые товары. Разве сегодня в мире стало меньше валюты, золота и бриллиантов, чем их было до кризиса? Разве куда-то испарилась недвижимость? Вымерла рабочая сила? Или люди перестали сегодня есть, пить и одеваться, из-за чего упал спрос на продукты и одежду?

Ни в коем случае! Денег в банках — несметные триллионы. Недвижимости — целые кварталы. Рабочих рук столько, что можно Землю в горстях переносить. Спрос на товары повседневной необходимости тоже остаётся на прежнем уровне. Так почему же все вокруг продолжают твердить о кризисе?..

Анализ показывает, что кризис — это вовсе не уменьшение количества денежных знаков в банковских хранилищах и не дефицит материальных благ, а — неостановимое обесценивание ценностей, обвал критериев истинности. Результат естественного или же кем-то сознательно инициированного процесса вышибания из-под ног человечества твёрдой, устойчивой почвы. Внезапное изменение осей ценностных координат. Кто был никем, становится всем. Что было главным, превращается в никому ненужное. «И вчерашнее солнце на чёрных носилках несут…»

Обесценивание банковских активов, банкротство предприятий и сокращение количества рабочих мест — это уже видимая всем часть этого процесса, та вершина айсберга финансового кризиса, которая вдруг вынырнула из воды и пропорола собой днище экономики, а начало этого процесса надо искать в обесценивании идеологии и культуры, которые сильнее всего были закреплены в литературе. Это она — главная хранительница ценностных критериев, и именно за её поведением надо было следить все предшествующие годы, чтобы избежать наступления кризиса или, по крайней мере, быть готовым к его приходу.

К сожалению, ни в окружении Б.Н. Ельцина, ни рядом с В.В. Путиным, а потом с Д.А. Медведевым не нашлось человека, который бы подсказал им, что литература — это вовсе не замочная скважина для подглядывания за переодевающимися девками, к которой действительно стыдно припадать жадным оком серьёзным государственным мужам, а литература — это распахнутое окно в наше ещё не наступившее завтра, это экран телевизора, по которому транслируется репортаж из того будущего, которое ещё только готовится наступить. И дело совсем не в том, что некоторым писателям иногда удаётся предсказать в своих произведениях подробности только ещё предстоящих нам впереди событий, как это случилось с вышедшим в 1898 году романом Моргана Робертсона «Тщетность», в котором буквально до мелочей оказалась описана гибель корабля «Титаник», наступившая в реальности лишь через четырнадцать лет после публикации романа — в 1912 году; или как это произошло с уже упоминаемым нами выше романом Ф.М. Достоевского «Бесы», в котором писатель за сорок пять лет до октября 1917 года не только предупреждал Россию о жестокости возможного социалистического переворота, но даже предрёк ей «сто миллионов голов», которые будут положены на алтарь грядущей революции. В данном случае речь идёт как раз не о точечных совпадениях отдельных литературных сюжетов с теми или иными поворотами и моментами развития мировой или отечественной истории, а о гораздо более важной способности литературного процесса уже самими проявляющимися в нём тенденциями предсказывать и даже предопределять дальнейший ход развития общества, включая характеристику состояния его финансов и экономики.

«Читайте книжки, господа!» — хочется сказать всем нашим политикам, бизнесменам, олигархам и руководителям государства. Не для удовольствия и повышения вашей грамотности, Бог с ней, а для того, чтобы видеть, к какому будущему идёт наше общество и либо ускорить это движение, либо попытаться его притормозить. Ну, неужели же, видя, как книжный рынок страны затапливается мутным валом литературных фикций, как на место вчерашних реальных ценностей наносится огромное количество книг-пустышек, как вместо бесценной русской классики, нёсшей в мир глубочайшие нравственно-философские идеи, читателю в течение последних двадцати лет «впаривают» не содержащие ни единой собственной мысли «литературные деривативы», и как всё это стремительно обесценивается в глазах читателей и перестаёт быть нужным обществу, нельзя было спроецировать эти тенденции на развитие финансового рынка и получить абсолютно чёткую картину его завтрашнего дня — то есть той огромной долговой задницы, в которой сегодня оказались наши банки, биржи и фонды?

Кривая развития литературного процесса — это синусоида на экране осциллографа, взлёты и падения которой с фатальной неотвратимостью повторяет через некоторое время динамика состояния финансового рынка страны. На первый взгляд, такие вещи как текущий литературный процесс и состояние финансовой системы государства кажутся почти не пересекающимися, едва-едва связанными между собой и очень мало друг от друга зависящими (по крайней мере, финансовый рынок — от состояния литературного процесса), но на деле их тандем очень напоминает собой такое заболевание как остеохондроз. Его симптомы выражаются в том, что человек испытывает острые боли в пояснице или грудной области, порой ему кажется, что в его лёгкое или под лопатку забит острый длинный гвоздь, он начинает пить всевозможные лекарства или втирать в тело целебные мази и гели, а впоследствии оказывается, что надо было всего-то несколько раз согнуться-разогнуться или повисеть несколько минут на турнике, чтобы освободить защемлённый между позвонками нерв, который как раз и посылал в кору головного мозга сигналы боли.

Литература — это и есть нерв общества, и если этот нерв защемлён, боль может давать о себе знать в любой области общественного организма, привнося в него разлад и перебои вплоть до полного отказа работоспособности системы. Но лечить при этом всё равно надо не столько этот разладившийся и получающий ощущения боли орган, сколько сам ущемлённый нерв, и если он заработает нормально, то и вся остальная система придёт в порядок. Болезнь как раз и учит нас смотреть в корень проблемы, искать и устранять первоисточник разлада организма, а не мазать больное место зелёнкой.

Так что есть своя польза и в болезни, не случайно многие сегодня говорят о том, что кризис — это явление положительное, так как, благодаря ему, многие будут вынуждены совершить пересмотр давно устаревших методов ведения финансовой системы, а то и вообще целесообразность сохранения существующей на сегодняшний момент цивилизационной модели, и заняться поисками новых принципов ведения экономики. Да и Владимир Иванович Даль в своём словаре живого русского языка трактует понятие «кризис» как «перелом, переворот, решительную пору переходного состоянья».

Из этого следует, что кризис, если и нарушает привычную работу какой-либо системы, создавая этим дискомфорт и вызывая чувство тревоги или даже паники, но зато и открывает перед людьми некие новые возможности, подталкивая их к отказу от дискредитировавших себя жизненных принципов и переходу на новые уровни эволюции.

В замечательной книге «История на миллион долларов: Мастер-класс для сценаристов, писателей и не только…» (Москва: Альпина нон-фикшн, 2008) известный на весь мир американский теледраматург Роберт Макки, касаясь вопроса о кризисе в искусстве, пишет: «Китайский иероглиф, означающий «кризис», состоит из двух знаков: «опасность» и «возможность». «Опасность» в том, что принятое в этот миг неправильное ошибочное решение навсегда лишит нас того, к чему мы стремимся; а «возможность» поможет достичь цели при условии правильного выбора...

Кризис, — продолжает он, — это та дилемма, с которой сталкивается главный герой, когда, встречаясь лицом к лицу с наиболее мощными в его жизни и сплочёнными силами антагонизма, он должен принять решение о том, какое действие предпринять в последней попытке добиться исполнения своего желания.

Сцена кризиса раскрывает наиболее важную ценность истории… В момент кризиса сила воли главного героя проходит наиболее строгую проверку. Как нам известно из собственного жизненного опыта, принять решение гораздо сложнее, чем совершить действие…»

Говоря о неожиданных положительных результатах нынешнего финансового кризиса, журналистка И. Коняева в статье «Как побороть рак в культуре?» (газета «Российский писатель», зарубежный выпуск № 5, 2009) сообщает в главе «Кризис как союзник» о том, что «в Латвии, которую кризис подкосил одной из первых, вдруг обнаружилась невиданная тяга к чтению — за месяц число посетителей библиотек возросло на треть!..

Гламур хорош лишь на сытый желудок, — говорит она. — Когда жизнь прижимает, фальшь начинает раздражать…»

Попыткой противостояния этой фальши и своеобразным ответом разразившемуся ныне кризису можно считать недавние саммиты ШОС и БРИК, прошедшие в Екатеринбурге по инициативе Президента РФ Д.А. Медведева, на которых вновь поднимался вопрос о создании новой надмировой валюты, способной противостоять доллару. Эта валюта должна явить собой новую всеобщую ценность взамен обесценившегося и утратившего свою устойчивость доллара и тем самым вернуть международной финансовой системе надёжность и стабильность. «Призывы к более справедливому устройству мировой финансовой системы, которые регулярно звучат из Москвы, Пекина, Бразилиа и Дели, теперь, похоже, решено трансформировать в конструктив», — написала об этом событии газета «Время новостей» (№ 104/228 за 17 июня 2009 года).

Возможно, участникам прошедших саммитов и их сторонникам действительно удастся реализовать эту идею, и на какое-то время мировая финансовая система благополучно восстановится. Возможно. Но если мы посмотрим на протекающий ныне литературный процесс в России, то увидим, что там ничего за последнее время не изменилось и никаких серьёзных поворотов к лучшему не намечается. Члены нескольких противоборствующих друг с другом творческих союзов по-прежнему заняты, главным образом, межгрупповыми разборками и борьбой за остатки тающей общеписательской собственности. Проханов, Лимонов, Сорокин, Пелевин, Ким, Бородин, Поляков, Распутин, Зульфикаров, Личутин, Прилепин, Крусанов, Маканин, Галактионова, Донцова, Токарева, Устинова — каждый из сегодняшних авторов создаёт произведения, представляющие художественную ценность исключительно для своего круга критиков и читателей, вследствие чего беспредельно дробится и мельчает ценность литературы общероссийской. «Контрольный пакет» её акций растаскивается по рукам тысяч мелких держателей, а вместо глубоких философских истин и широких социальных обобщений читатель получает только бесконечную игру в литературу, украшенные скрытыми цитатами и спародированными образами филологические безделушки, выпекаемые по новым технологиям, точно безвкусные батоны, романы-фикции, всё те же литературные деривативы, отражение которых в реальной жизни как раз и привело к разразившемуся ныне кризису. Даже патриотическая литература, оперирующая высокими символами любви к Родине и готовности к жертвенному подвигу во имя народа, почти не воспринимается молодыми российскими читателями, так как апеллирует, главным образом, к нравственно-политическим ценностям вчерашнего дня, забытыми ныне, как знаменитый всего четверть века тому назад доперестроечный «червонец».

Самая большая беда современной русской литературы заключается в том, что в ней почти напрочь отсутствуют глубокие общенациональные идеи. Даже постоянно препарирующему своими романами нашу действительность Александру Проханову не удаётся пока ничего, кроме создания галереи гипертрофированно-гротескных портретов нынешних политиков и олигархов, тогда как непосредственно само содержание его романов лишь констатирует угасание патриотической идеи в современной России.

Коротко говоря, текущий литературный процесс в стране «занят производством» абсолютно не соотносящихся друг с другом и не конвертируемых одна в другую литературно-художественных ценностей, имеющих хождение исключительно внутри узкого круга приверженцев конкретного автора и ни в малейшей степени не соединяющихся в общероссийский литературный капитал. По большей части, это серийные издательские проекты, представляющие собой подделки под образцы западной коммерческой литературы (фантастика, мистика, любовно-эротический роман, фэнтэзи, иронический детектив и проч.), которые, в силу своей заведомой вторичности и ориентированности исключительно на получение коммерческой выгоды, не несут в себе фактически ни малейшей идейной, художественной или эстетической ценности.

Проекция данного состояния литературы на завтрашний день российской финансово-экономической системы говорит, что, независимо от того, выйдет ли остальной мир из кризиса или не выйдет, экономика России и через пятнадцать-двадцать лет будет представлять собой нечто вроде разношерстного базара периода феодальной раздробленности, с трудом согласующего рыночные проблемы при помощи разнородной валюты. Если, конечно, государство не поймёт, в конце концов, основополагающего значения слова в развития истории и не займётся обеспечением стабильности литературного процесса в стране. Потому что вряд ли можно прийти к созданию общей надмирной валюты, не научившись создавать общие наднациональные художественные ценности.

Жизнь — это развёртывание некой компьютерной программы, а всякой программой можно и нужно управлять. Надо только следить за экраном осциллографа (то бишь — за состоянием литературного процесса) и своевременно вносить в него необходимые коррективы. Кризис — явление управляемое, и если нам не удалось избежать его сегодня, то это вовсе не потому, что его наступление было неотвратимым, а единственно по той причине, что никто не интересуется метафизикой совершающихся вокруг нас процессов и не видит глубинной связи между духовной жизнью общества и уровнем его финансового благополучия. Хотя такая связь очевидна. Имеются прочные ценности в литературе и в культуре — значит, они имеются и в жизни. А если жизнь общества опирается на надёжные ценности, то и его финансовая система будет характеризоваться высокой стабильностью и устойчивостью. Если же наоборот — то мы и через пятнадцать лет будем иметь то, что имеем сегодня.

А потому, чтобы вернуть стране стабильность и надёжность существования, надо вливать деньги не в лопающиеся, будто волдыри на теле сифилитика, банки, а в литературу — чтобы народ на метафизическом уровне впитывал в себя ценности здоровой жизни и вырабатывал иммунитет против пустоты и фальши. Только это поможет нам не позволить впредь никаким деривативам заполонить собой ни нашу культуру, ни нашу финансовую систему.

 

*   *   *

 

Николай ПЕРЕЯСЛОВ — поэт, критик, прозаик, переводчик, лауреат литературных премий имени А. Платонова, А. Толстого, Б. Корнилова и Большой литературной премии России. Член Союза журналистов Москвы, Международной Федерации журналистов и Международной Ассоциации писателей и публицистов. Действительный член Петровской Академии наук и искусств, секретарь Правления Союза писателей России.

 

 

29.11.2013

Для публикации на сайте принимаются работы авторские, позитивные, жизнеутверждающие. Автор сайта за сохранение авторских прав публикуемых материалов ответственности не несёт, но со своей стороны просит авторов указывать себя и делать ссылки на цитируемые материалы. Автор сайта просит всех, кто так или иначе использует то, что тут предложено, ссылаться на автора материалов и на сайт как на источник при их копировании.